Письмо с предложением написать текст для данного номера «Художественного журнала» застало меня в дороге — я ехал на поезде из Махачкалы в поселок Эльтон. Осенняя московская погода уже давно забылась, как забылись и люди, являющиеся частью художественного сообщества. В пути возникает ощущение других задач, для решения которых необходима иная степень концентрации.
Еще вчера, пробегая по ярмарке современного искусства, то тут, то там встречал восторженных коллег с бокалом бесплатного коктейля, с которыми еще недавно обсуждали несовершенства и несправедливость, широкими мазками покрывая за недостаточность поставленных целей и неубедительность реализации. Прокручиваю ленты социальных сетей с публикациями коллег, не перестающих транслировать эмоциональный накал о происходящих в разных частях мира событиях. Сейчас, в этом поезде, вместе с тремя случайными молчаливыми мужчинами, все это видится в ином свете.
Я совершаю поездки на озеро Эльтон с 2018 года. Это соленое озеро почти идеальной круглой формы посреди степи, неглубокое, с чистой линией горизонта, лишь изредка прерывающейся небольшими постройками и вышками связи в одноименном поселке. В отличие от находящегося по соседству озера Баскунчак, где идет активная добыча соли и гипса, Эльтон остается практически нетронутым — здесь основным предприятием является санаторий грязелечения. Впервые я поехал на озеро с тремя коллегами, с которыми имел опыт коллективной практики в различных регионах России. До этих поездок мы уже активно занимались созданием выставок в разных локациях Москвы — от бывших заводов и квартирных галерей до пустырей на окраинах и дворов в самом центре города. Идея расширения географии представлялась нам в какой-то степени революционной — увидеть страну, ее территорию как единое поле для работы. Выбирать место сердцем и ехать проверять себя. Так нам удалось съездить в мой родной город Горняк в Алтайском крае. Там помимо хождения по округе с фотокамерами, параллельно пародируя художников лэнд-арта, мы сделали выставку в местном краеведческом музее — удивительный опыт взаимодействия с людьми, местом и возможностями. Затем была поездка в Калининградскую область, и вот, наконец, озеро Эльтон. На нем наша коллективная практика таких поездок оборвалась. Это неудивительно — собрать устойчивый коллектив, который существовал бы на собственные деньги и тратил силы на вещи, не до конца понятные самим участникам — на поверку это означает отдать свои силы идее, смысл которой мы сами не могли до конца понять. Нами двигало желание иного опыта. Это желание казалось больше, чем противоречия, различия отношений к тем или иным вопросам. Чтобы вербализировать эту идею, требовалось усилие, на которое никто из нас в полной мере не оказался способен, а в тех редких попытках обличить идею в форму мы сталкивались с противоречиями характера большего, чем художественные задачи. Само желание, казалось, теряет смысл, как только оно начинало превращаться в текст, приобретать очертания художественной стратегии. Приходилось выбирать — что для нас главное. Налаживать связи, в конечном итоге встраивать себя в существующую линию развития искусства, что демонстрировало бы наше согласие с ней, — к этому мы были не готовы.
Как это ни парадоксально, но коллектив может обрести устойчивость в недостаточности усилий и размытой цели. Как только идея обретает четкую форму, сразу выявляются различия. Приходится искать компромисс, искажающий изначальные импульсы каждого участника, что не может не сказаться на результате. Стоит смириться с тем, что в большинстве случаев люди лишь на время, порой очень непродолжительное, сходятся в своих интересах — до тех пор, пока эти интересы не сталкиваются. Отсутствие концентрации и точной постановки задач позволяет выживать, но этого недостаточно для создания качественного различия. И пусть основные вопросы художник решает самостоятельно, группа предоставляет возможность встретиться с себе подобными и проверить на практике устойчивость выбранной линии.
Дорога настраивает на поиск идеи. На горизонте угадываются образы, их упрощенные формы из-за удаленности приобретают иные очертания, хаотичное нагромождение указывает на порядок, который предстоит разгадать. Читая изменения линии ��оризонта, идея начинает приобретать контуры. Вдалеке угадывается отражение другого опыта.
Существует распространенное мнение, что сама практика, процесс — и есть цель. Это звучит довольно убедительно и имеет критический заряд по отношению к малоподвижным результатам художественной деятельности, которые можно наблюдать на условной выставке в привычном выставочном пространстве. Но в глубине своей эта идея работает на поиск отличия, противопоставление своей деятельности и деятельности других художников. Она является лишь средством. Заявление процесса как результата — прежде всего свидетельствует о желании найти отличие от старых идей.
Процессуальность предполагает разрыв с необходимостью оценки результатов работы художника, чтонесет в себе опасность создания среды, где факт существования и функционирования уже достаточен. Возникает вопрос об изменении художественных практик, способе жить и реагировать на образ современности, который навязывается с разных сторон. Встает вопрос — насколько выбранный способ функционирования уместен в текущий момент времени и возможно ли продолжать работать таким же образом, как 5, 10, 20 лет назад? Но не исключено, что достаточно самого факта сохранения площадки или группы. В сегодняшней действительности способность существовать автономно представляется важной ценностью, к которой пришли альтернативные художественные пространства и организующие их художники. Идея автономности — одна из немногих, прошедших проверку временем. Проблема в том, что эта автономность имеет ценность прежде всего для явления или пространства. Для художников же это может иметь обратный эффект — их практика купируется отсутствием внешнего взгляда, выхода за пределы группы. Художнику необходимо находиться в обмене с внешним миром — так возникает напряжение и циркуляция идей.
Мир на обочине дороги живет своей жизнью. Он как звено, соединяющее точки А и Б. Рациональное восприятие пространства — восприятие его как носителя ресурса, возможности для жизни, как гектаров земли, которые можно купить или взять в аренду. Пока землю и небо не научились менять местами, территория больше политического режима, который ее пытается контролировать.
Образ разрушения
Прошлым летом, в очередной свой приезд в Горняк я довольно много времени провел на месте бывшего Алтайского горно-обогатительного комбината. Его территория вместе с хвостохранилищами по площади почти сопоставима с самим городом. Их соседство представляет проблему — отсутствие достаточной рекультивации продолжает создавать экологические риски, решение которых требует ресурсов и воли на всех уровнях власти. Некоторые процессы в этом направлении происходят — часть построек сносят, заваливают входы в шахту, берут пробы грунта и почвы. Эти процессы идут крайне медленно, ни о какой экономической заинтересованности вопрос не стоит. Сегодня это место представляет проблему, а не способ обогащения.
Здесь одномоментно представлено время жизни самой земли и история ее освоения за последние 80 лет. Хотя первым делом в глаза бросается раскиданный мусор и разруха, красота обнаженной земли побеждает ощущение катастрофы. И дело не только в чувстве возвышенного, которое дарит горнопромышленный ландшафт. Постепенно здесь возникает новая жизнь — редкие конторы селятся в еще не разрушенных зданиях. Эти процессы идут медленно, тем не менее некоторые из них вносят существенное изменение в образ места. Появление скотобойни привлекло сотни коршунов, а вместе с тем придало ветру новое качество — трупный запах стал еще одним фактором, наравне с бродячими собаками, встречи с которыми стараешься избежать.
В одном из разрушающихся цехов я расположил небольшие объекты — схемы пейзажей, где горизонт изредка нарушается одинокими вертикальными линиями. Делать здесь подобие выставки было необязательно — но это место мне сильно напомнило первое пространство галереи «Электрозавод».
За время существования галереи мы сменили три локации. Все они находились на местах бывших предприятий и НИИ в Москве. Люди, получившие контроль над этой недвижимостью, нанимали управляющую компанию и выжимали последнее из разрушающихся цехов и лабораторий. Эти места доживали свою жизнь, вмещая в себя организации и людей, готовых платить деньги и терпеть неудобства. Лишенные глупости арт-кластеров, они, казалось, убедительнее описывают реальность происходящих изменений, где главный критерий ценообразования заключается в расположении земли относительно центра, а возможность получения
прибыли становится единственным принципом управления.
Возникновение и существование крупных институций за счет эксплуатации земли и ресурсов проявляет целый комплекс противоречий. Безразличие к земле, но любовь к обладанию территориями и ресурсами. Нельзя сказать, что эти процессы относятся только к России. Невозможность соотнести свой опыт наблюдения за пространством с тем, как функционирует система искусства, до сих пор вызывает неразрешимые внутренние вопросы.
Через обращение к земле можно рассмотреть критику институций не в качестве несправедливой иерархии, а как недостаточность поставленных целей и их воплощения. Критикуя институции, необходимо анализировать мотивы их возникновения, то, каким образом происходит забывание и подмена самой задачи искусства.
При повторном посещении мест возникает глубина впечатления. Образы одного угадываются в другом. Так формируется собственная, альтернативная география — ряд территорий, работа внутри которых дает возможность проверять и уточнять художественные идеи. Удержание мест во внимании длительное время превращает их из полигонов для работы в соавторов.
То, что происходит в этих пространствах, может стать обретением контуров художественного языка. Задача художника состоит не только в том, чтобы создать систему знаков, но и найти способ соотнести эту систему с текущим состоянием общества. Пространство по определению хранит в себе возможность узнавания, и его язык доступен каждому, но он недостаточно проявлен, наделен ценностью — это и требует художника с его взглядом. Качественное различие может возникнуть тогда, когда сами участники осознают свое место, распознают через себя состояние, в котором здесь находится проект современного искусства. В этомслучае отдельные произведения могут отойти на второй план, уступая место удержанию пространства.
Глубинные мотивы работы художника можно определить через удержание пространства от разрушения.
***
На Эльтоне я всегда останавливаюсь у одной казахской семьи. В этот мой приезд я застал их за организацией похорон своего родственника, погибшего на войне. Человек пошел добровольцем — какими мотивами руководствуясь, мне неизвестно. Было что-то рутинное в обсуждении деталей — ожидалось большое количество людей. Конечно, говорили о том, как мужчина погиб, чувствовалось и осуждение войны, перемешанное с уважением к конкретному человеку.
Путь до озера лежит через степь — около пяти километров нужно пройти пешком. Граница озера слабо проявлена, она больше напоминает плавный градиент. Постепенное увеличение концентрации соли в земле меняет тип и интенсивность растительности, затем поверхность полностью обнажается. Чаша озера устроена таким образом, что изменение глубины практически не ощущается.
На поверхности рапы изредка встречаются насекомые, которые не смогли выбраться и покрылись кристаллами соли. Со стороны основного подъезда к озеру люди выкладывают камнями название городов, откуда они приехали. Чаще всего — это ближайшие населенные пункты, но порой можно прочесть топонимы, о существовании которых даже не знал.
В этом на первый взгляд скудном пейзаже появляется ощущение избытка, готового принять противоречия, возникающие между искусст��ом и жизнью. Те усилия, которые необходимо для этого приложить, представляются несоизмеримо меньше возможного результата.