Когда три года назад мы с искусствоведом Александрой Пупшевой открывали К320 в пустующем офисе бывшего здания «Мосэнергостроя», нам казалось, мы строим не просто выставочное пространство, а новую реальность — мастерскую, убежище, полигон для самого молодого и непонятного даже нам искусства. Оно и стало ею: конструкцией, которая дышала, росла и жила своей жизнью. Александра ушла, ее место занял художник и куратор Костя Серп. Три выставки, сделанные им, стали последним абзацем в этой истории. Проект не оборвался, а именно завершился, как завершается долгий разговор, когда всем все уже ясно.
Вместе с проектом упала ширма, прикрывающая меня. Монтажи, выставки, открытия — это было пространство и время, где я существовала без вопросов, где была одновременно художником, куратором, организатором, галеристом. Все это позволяло мне раствориться в процессе, спрятаться за делами, событиями, людьми. Ощущение пространства и времени искажается. Исказилось и мое ощущение самой себя.
В какой-то момент — это произошло не внезапно, а как будто кто-то долго и тихо выкручивал звук до нуля, так что ты заметил тишину только тогда, когда она уже стала абсолютной, окончательной и необратимой, — стало ясно: проекта больше нет, а вместе с ним исчезла и та конструкция «я», которая держалась на нем. И дальше встает вопрос, который звучит банально и, как мне кажется, стыдно, но от этого не перестает быть невыносимо серьезным: а есть ли вообще «я» без этого фона? Это не вопрос о памяти или былых поражениях, он не про тоску по утраченному; это вопрос о том, что остается здесь и сейчас — в теле, в дыхании, в руках, которые держат карандаш, в часах, которые продолжают тикать.
Первым импульсом после закрытия стало желание выйти на пленэр — вытолкнуть себя в тот самый мир, который я забыла. Был март, промозглый и бесцветный, и давящая тяжесть свинцового неба казалась прямым отражением той ответственности, что я на себя взвалила, приняв решение о завершении. Я брела по мокрому снегу, вязкому, как зыбучие пески, сжимая в окоченевших пальцах этюдник. И вдруг накатило чувство, похожее на дежавю, — острое, щемящее, будто это происходило не со мной, а с кем-то другим, в какой-то другой, давно забытой жизни. В груди кольнуло. И только когда кисть, коснувшись поверхности холста, оставила первый мазок, я вдруг вспомнила. Вспомнила, кем была до К320. Что любила и что на самом деле хотела делать. Это сработало — простое, интуитивное действие стало тем толчком, что вывел меня на путь к той, давно потерянной, кем я когда-то хотела быть, но не хватало смелости.
Я снова села рисовать с натуры, снова начала преподавать — все это предельно простые, конкретные действия, почти механические, и именно в этом их странное, утешительное величие: они не зависят от чьих-то, а главное, моих амбиций, не встроены в чужую или же мою систему ожиданий. Тут нет ощущения «надо»; есть только легкое движение кисти, шелест карандаша на бумаге, ощущение тепла последнего августовского солнца. И это — в отличие от огромного, громкого, распирающего проекта моей галереи — не требует доказательств. Это принесло почти неприличное облегчение: осталась только я, и этого — вопреки рациональному — достаточно.
Каждая линия (и под «линией» я здесь имею в виду самую буквальную, физическую борозду графита или мазка) становится чем-то вроде прохода обратно в реальность — не в возвышенном, философском смысле, а в самом приземленном, когда вдруг понимаешь: вот рука, вот кисть, вот краска, которая растекается слишком быстро или, наоборот, слишком густо, и это все — доказательства твоего присутствия. И каждое соприкосновение с материалом, которое поначалу кажется случайным, на самом деле работает как тихий способ заново нащупать свое место в мире: понять, что этот мир существует, что ты в нем просто наблюдатель и, что самое упоительное, абсолютно не главная его часть — пусть даже микроскопическая и никому особенно не нужная, — и что именно через это утомительное, вязкое, иногда раздражающее взаимодействие с материей и собой можно снова обнаружить и себя, и то, каким образом вообще допустимо продолжать существовать в том, что мы по привычке называем «я». И в этом состоянии не появляется пространство для нового. Нет никакого движения, экспериментов или возврата к себе как к художнику. Нет и проектов или статуса их завершенности, есть простое действие: рисование, наблюдение, создание.
И вот парадокс — в этой новой простоте, лишенной амбиций и громких заявлений, искусство для меня не исчезло. Оно вернулось, но вернулось иным. Я не в системе, но я в искусстве — пожалуй, глубже, чем когда-либо. Все напускное, все лишнее отпало, как шелуха, обнажив самую суть: чистую плоскость холста, остроту линии, ясность цвета. Я вспомнила то самое первое чувство, с которого все начиналось, — не желание выставляться или курировать, а простую, детскую жажду водить карандашом по бумаге.
А потом случилось то, чего я уже не ждала. Однажды утром, уже в сентябре, что-то щелкнуло — не в ушах, а в самом взгляде. Мир вдруг проявился, как проявляется фотография в растворе, — четкий, детальный, насыщенный. Я снова стала видеть: не просто зелень, а десятки оттенков в листве, не просто свет, а его дробные пятна, не просто траву, а капли росы, в которых отражается небо. Это было то самое зрение, которое когда-то заставило меня стать художником, — зрение, разбирающее реальность на бесчисленные пазлы мозаики. Мир и люди в нем снова стали бесконечно интересными. Как-то раз, по дороге на занятия, я увидела мышей — полевых, крошечных — они тащили в свои норы пух, и это было так совершенно, так живописно, что я замерла, наблюдая. Я поняла, что, строя свою галерею, я совсем забыла это чувство — восхищение миром. И в тот миг я ощутила себя его частью — не арт-сообщества, а самой Вселенной. И следом за этим открытием в груди возникла горькая нота: как же я могла позволить себе это потерять? Как долго и как одиноко я жила без этого.
Теперь в моей мастерской есть окна — большие, наполненные светом, в отличие от того офисного помещения К320, где их не было вовсе. И я чувствую, что вместе с ними открылось окно где-то во мне самой. Моя жизнь наполняется светом именно здесь, где я в тишине проклеиваю холсты, чувствуя руками текстуру и сопротивление материала; где пишу; где ко мне приходят ученики — очень разные, всех возрастов и профессий. Я стала для них не учителем в строгом смысле, а проводником — тем, кто помогает разглядеть красоту в мире, в других, в самих себе; кто учит не технике, а умению видеть, наблюдать, анализировать, чувствовать. Создавать. Быть честным. Быть собой.
И с каждым таким днем, с каждым простым действием — загрунтовать холст, сделать шаг, провести линию — я все явственнее ощущаю себя стоящей на земле. Я — дома. Это чувство несравнимо с амбициозными, но по-своему эфемерными целями, которые преследует современное искусство. Теперь мое предназначение ощущается не как абстрактная идея, а с той же ясной и неоспоримой очевидностью, с какой карандаш оставляет след на бумаге.
Искусство теперь рождается не из желания удивить или соответствовать, а из молчаливого диалога с миром. Оно стало тихим и обязательным, как утреннее пробуждение. Я больше не объясняю зрителю, что хотела сказать, — я просто показываю ему, как выглядит тишина, переведенная в цвет, как отзывается в линии биение пульса. И оказывается, что эта честность — самая радикальная позиция, которую только можно занять. Ведь когда исчезает необходимость что-то доказывать, остается только возможность быть — и это «быть» становится главным высказыванием.
В ящике стола лежит ключ от того старого офиса. Я его не выбросила. Иногда, перебирая скетчбуки, я натыкаюсь на него. Холодный, тяжелый. Он больше не отпирает ту дверь, но отпирает во мне что-то другое — не ностальгию, а тихое узнавание. Да, то было важно. Но и это, настоящее, с запахом свежего грунта и приглушенным шорохом угля по бумаге, — не менее важно. Просто важность эта другого свойства. Ее не измеришь каталогами, статьями и участием в ярмарках. Ее можно только прожить.
Анастасия Белая
Родилась в 1998 году в Мурманске. Художник, куратор, преподаватель изобразительного искусства. Основатель галереи К320 (2022) и автор проекта «Белая мастерская» (2025). Живет в Москве.