Бас Ян Адер. Мне захотелось написать о нем, возможно, потому, что ни один другой художник не тематизировал падения так феноменально настойчиво, как это делал Бас Ян Адер. Так получилось, что для своей последней парижской выставки, хотя и по другим причинам, я сам падал с дерева и снимал это на камеру. И теперь, когда все уже сделано, мне захотелось спросить себя и, как бы это странно ни звучало, но и Адера тоже, об этих языковых схожестях, различиях и приемственности. Почему люди падают с деревьев так по-разному, несмотря на бросающееся в глаза внешнее сходство? Зачем мне понадобилось вернуться к теме падения именно сегодня и что именно я хотел добавить в уже сказанное Адером?
Так же меня занимал вопрос преемственности и связи разных поколений художников — все это тонкие связи, не видящие преград ни в расстояниях, ни в длительностях.
Последний раз я видел видеоперформансы Адера на первом курсе в артшколе, а потом чуть позже в одном московском музее, которого, кажется, больше не существует. И сейчас, когда я пересматривал эти видео, я удивлялся — как хорошо, оказывается, я их запомнил.
Один из каналов в Амстердаме. Адер едет на велосипеде по набережной, пересекая кадр справа налево. Первые секунды он движется по дороге, но затем сворачивает и падает вместе с велосипедом прямо в канал. Всплеск. На секунду фигура художника исчезает в воде, но затем он всплывает и направляется к берегу. В этот момент в правой части кадра появляется уже другой велосипедист.
Позже я узнал, что тысячи брошенных велосипедов прямо сейчас находятся на дне каналов Амстердама. Так много, что это стало почти социальным феноменом. Не существует какой-то одной причины, почему люди выбрасывают велосипеды в каналы. Возможно, когда они ломаются, от них проще избавиться, чем чинить. Поэтому каждый год специальные машины вытаскивают от 12 до 15 тысяч ржавых велосипедов, очищая водоемы. И нет этому конца и края.
В 1970-е годы Адер был, конечно, не единственным художником, направлявшим камеру на самого себя, с целью рассказать нам о нас самих, но именно его работы были, наверное, самыми пронзительными.
Ян Бас Адер падает с крыши своего дома или плачет, документируя это на камеру. Его слезы о том, как горько проигрывать. Проигрывать свою жизнь. Они о смерти. Адер буквально запечатлевает и передает нам опыт горя. А еще утраты и любви. Или в обратном порядке. И смотря на плачущего на экране Адера, более чем пятьдесят лет спустя я плачу вместе с ним.
Он тематизировал падение и неудачу, говорил о крахе модернизма, работал с темой повтора и отчаяния. А также осмыслял человеческие хрупкость и временность. И как же много нового мы стали понимать через его искусство об исчезновении. В конце концов, разве не кажется нам зловещим то совпадение, что художник, в видео перформансах которого настойчиво звучал мотив исчезновения, однажды действительно бесследно исчез?
Просматривая доступные мне материалы, я все время ловил себя на мысли, что, возможно, работы Андера казались его современникам несколько наивными (сентиментальными?) или, лучше сказать, немного маргинальными. И действительно, изучая его биографию, я нашел несколько подтверждений моим смутным догадкам.
Он родился в небольшом городке Дриеборг в провинции Гронинген, Нидерланды. Учился в художественной школе в Амстердаме, затем в США — в колледже искусства и дизайна Отиса, а в 1967 году получил степень магистра изящных искусств в университете Клэрмонта. Но Адер не вернулся на родину героем — о нем писали нелицеприятные статьи. Темы уязвимости и неудачи не появились в его творчестве сами по себе, Адеру пришлось их отвоевать. Право на ошибку признавалось в искусстве и ранее, но он закрепил это право невероятно радикальным образом — он позволил исчезнуть Адеру-человеку, сохранив Адера-художника.
9 июля 1975 года Бас Ян Адер отплыл с мыса Кейп Код на своей парусной лодке «Океанская волна» с целью пересечь Северную Атлантику в одиночку. Он планировал провести в море два с половиной месяца, но спустя три недели радиосвязь с ним оборвалась. Ч��рез девять месяцев испанские рыбаки обнаружили лодку в 100 морских милях от западного побережья Ирландии, однако тело художника так и не было найдено.
Спустя много десятилетий это событие воспринимается как перформанс, в котором тесно переплелись жизнь и смерть. И кажется невозможным отделить этот поступок от его искусства.
Так о чем говорит Бас Ян Адер?
Его видеоперформансы почти всегда сняты на неподвижную камеру — одним кадром и одним планом, и лишь иногда кадр начинается с общего плана и постепенно смещается к крупному. Мы видим пейзажи, ландшафты, которые буквально втягивают в себя хрупкую фигуру художника — как кашалот вместе с водой поглощает мелкую рыбу. А еще в его видео все, что находится в кадре (свет, время суток, геометрия ландшафта), кажется заминированным — пейзажи напряжены до невозможности, подобно вещим снам.
Судьба холодна, а чувство утраты беспощадно. И Бас Ян Адер через свои видео напоминает нам об этом. В своих работах он исследует гравитацию и поэтому подчиняется гравитации или судьбе как чему-то внешнему. В конце концов, человек — это просто человек. И он следует своему пути, называя это интуицией или судьбой. Однажды появившись в моей жизни, он научил меня многому, а именно — плакать о мире. Он приносит в искусство простые вещи; он демонстрирует нам свою хрупкость, ощущение временности и свое собственное горе, выводя все эти вещи на первый план таким образом, что они перестают быть маргинальными.
Крупный план, мы видим как будто искаженное болью лицо художника. Три с половиной минуты. Видео, которое мы можем посмотреть сегодня на ютьюбе, является второй версией работы «I'm too sad to tell you». Первая, снятая примерно на год ранее, была утрачена. Он нее сохранился только желатиновый снимок с плачущим Адером, опирающимся на свою собственную руку.
Он возвращает чувства и эмоции в концептуальное искусство… Кстати, примерно в это же время, когда Бас Ян Адер будет плакать или падать с ветки дерева в реку, другой художник — Крис Берден — прострелит себе руку ( «Shoot», 1971).
Итак, он возвращает чувства и эмоции в искусство. Благодаря слезам Бас Ян Адера, все последующие художники, работающие с темами уязвимости, слабости, поражения и неудачи, находят свое место в галереях и музеях. Мы можем позволить себе проиграть и рассказать об этом миру.
Но, возможно, все гораздо сложнее, и он тематизировал не только все, что я упомянул выше, но также и бесцельность и процессуальность, и еще сотни вещей, которые и не перечислить. Но везде — буквально во всех своих работах — он размышлял о судьбе. О самом неумолимом и страшном. О безысходности, о невозможности быть до конца понятым.
«Thoughts unsaid, then forgotten», — говорит Адер, и мы понимаем, как сильно он был сосредоточен на памяти и на том, как эту память записать и исследовать. Он фиксирует то, как человек забывает. Память по Адеру — не архив, а система утраты. Он все время работал на грани появления/исчезновения.
Работал ли он со страхом забвения? Боялся ли он сам исчезнуть? У меня много вопросов…
Я снимал свои перформансы о невозможности человека забывать. Невозможно что-то забыть до конца — и в этом тоже есть наша трагедия (думаю, здесь уместно греческое слово «трагедия») — как будто всегда что-то остается.
Для видеоперформанса «Тhе Fall» (2026) я выбрал вершину холма Монтоду недалеко от города Клермон-Феррана в регионе Овернь и сухое дерево на его вершине. Взобравшись на дерево и посмотрев вниз, я засомневался: смогу ли я в действительности срубить сук, на котором сижу? Меня не интересовала красота окружающего пейзажа, я смотрел вниз на землю и не мог вспомнить, когда мне еще было так страшно.
Сначала я подумал, что не смогу это сделать. Что это плохая идея и не стоит проверять на прочность мудрость языка (поговорки) так буквально. Но через несколько минут я поднял топор и начал рубить ветку. Мне было сложно держать равновесие, но я продолжал, следуя какому-то внутреннему ритму. Иногда я отдыхал. И все это время одна очевидная мысль крутилась в моей голове — я неумолимо приближаюсь к последнему взмаху топора, за которым последует мое падение. Эта мысль меня ужасала. И я не видел никакой возможности побега. Я просто продолжал. За несколько секунд до падения я услышал едва уловимый щелчок, который круговой волной пробежал от вершины холма в разные стороны. Я сразу понял, что он означает.
В итоге я рухнул вниз так стремительно, что даже не успел сгруппироваться и чуть дальше отбросить от себя топор. Это было так быстро. Ударившись о землю, я понял смысл другого выражения: сердце в пятки ушло. Пролежав несколько минут, я ощутил, что жив. Я был в шоке, но цел.
Падение оказалось неизбежным финалом — прямым следствием инструкции, зашитой в языке. Подходя к этому выражению чрезмерно буквально, я делал видимым политический слой этой языковой конструкции, превращая привычную метафору в физический акт, где язык буквально обретает телесность.
P. S. Вопрос о том, почему люди падают по-разному, — не праздный. Он не о причинах падения и не о том, как именно это происходит, но о том, когда это падение начинается.