«Масштабные катастрофические процессы оставляют неизгладимый след в жизни общества: появляются новые страхи, тревоги, предрассудки, риски. И зачастую именно художникам достается нелегкая участь — переосмыслить и проработать эти трагические события» (И. Крончев-Иванов «Триумф плача»). Участь эта и в самом деле далеко не легкая, ведь разговор о травмах, пусть даже коллективных и состоявшихся в прошлом, неизбежно провоцирует обращение «к личному жизненному опыту! А это значит — копаться в вещах, самому не очень-то приятных, искать "тараканов" в своей голове — а на это психика инстинктивно реагирует, ставя психологические барьеры и запреты!» (К. Шапока «Искусство как жизнь…»). И часто, те, кто переступают через эти барьеры, находят разрешение от травм в акте самоубийства — реальном (К. Шапока «Искусство как жизнь…») или символическом, когда по воле художника его произведение подвергается ритуальному уничтожению (Г. Поликарпова «Сухая беда»). Поэтизации суицида отдали дань и философы-экзистенциалисты Альбер Камю и Жан-Поль Сартр, которые, констатируя неразрешимую неподлинность бытия, видели проявление подлинной свободы выбора в усилии (не)быть. Как бы там ни было, «само-познать, сколько у тебя себя, — почти неизбежно путь художника» (Д. Галкин «Без-наличное бытие искусства»).
Впрочем, экзистенциальные волнения не исчерпываются лишь опытом, как бы сказали экзистенциалисты, «пороговых ситуаций». В своей жизненной практике субъект сталкивается «с суровой истиной, которая покушается на индивидуальную автономию»; с тревожным вопросом, «можно ли привести существование и мышление к общему знаменателю»; «с выбором между этикой и эстетикой» (А. Шувалова «Ален Бадью: философия на сцене»). Оказывается он и перед проблемой: «как жить в мире без будущего, или даже — как его, наконец, покинуть?» (К. Подлипенцева «Сказка о потерянном будущем…»). Перед людьми искусства и культуры непрестанно встает вопрос, почему «события предельной жестокости, разрушающие сами онтологические основы человеческого общежития, происходят в мире, перенасыщенном музеями, консерваториями и храмами» (У. Аввакумова «Искусство как претерпевание бытия»)?
Преодоление гнетущего индивида переживания заброшенности в мир многие видят в открытии себя другому, в попытках консолидации в сообщество. Одним из способов сборки таких сообществ могут быть рейв-вечеринки: здесь совместное переживание трансгрессивных порывов, экстатических и пограничных состояний помогает освободить его от травматического эффекта (М. Пророкова, Н. Стороженко «По краю непрерывности…»). Впрочем, сообщества сегодня могут консолидироваться и не предполагая соприсутствие в общем физическом пространстве. У разбросанных по миру индивидов чувство совместности может возникать в ходе молчаливого, растянутого на часы нахождения в сети перед мониторами. Основой такого «удаленного присутствия» «является совместное время, которое удерживается… через присутствие других людей в кадре. В этом смысле Молчание оказывается формой поддержки, способом побыть вместе без необходимости постоянно доказывать свою включенность» (К. Кудасова «Между двумя контекстами…»).
Однако влияние новых технологий на субъекта простирается дальше и шире. Сегодня «личность сводится к набору чисел, функций и кодов доступа к процессам самоконструирования. Оптика взгляда, привычки и склонности, ожидания и память, черты характера и образ мысли массово производятся алгоритмами персонализации» (С. Шурипа «О метафизике платформ»). Субъектность расщепляется на ее альтернативные возможные версии, поэтому экзистенциальный «выбор перестает восприниматься как чистое осуществление свободы… Мы все меньше похожи на суверенных авторов собственных биографий и все больше на фигуры внутри сложного механизма, в котором траектории уже размечены, а множество возможных путей постоянно пересекается с тем единственным, по которому нам позволено идти» (Э. Шарипова «Призраки невыбранных жизней»). Отсюда в борьбе за внимание пользователей технокорпорации делают ставку на то, что, как кажется, угрожает самому бытию. Экзистенциальные волнения фабрикуются искусственно, но в них «нет доступа к подлинному», а только «стерильный декор в хоррор-эстетике» (И. Новиков «Под солнцем и в тени угрозы»).
И все-таки, может, рано еще прощаться с Человеком?! Возможно, человеческое сохраняется «как формы отклика, сонастройки и эмпатии»? И «это открывает пространство для новой, не-героической чувствительности, основанной на активном внимании, которое не фиксирует объект, а следует за ним, позволяя телу воспринимать себя частью мира» (О. Семёновых «Экзистенция после нечеловеческого»).
