Услышав впервые выражение «экзистенциальная угроза», естественно, из уст какого-то политика (кто еще мог пойти с козырей?), я испытал сильнейшее возбуждение, словно меня пронзил разряд тока. Помню, как мне в нос ударил запах жженого пластика, словно от короткого замыкания вспыхнула проводка в моей голове. Конечно, это была всего лишь аберрация сознания, порожденная обостренным воображением художника. А для того, кто это произнес, — всего лишь элемент большой игры, фишка, которую можно заменить на другую. Но не для меня.
В моей голове сразу возник образ из «Пятого элемента» — бесконечно огромная психо-масса, напоминающая астероид, летит к Земле и питается нашей злобой. Сколько по ней ни стреляй — она лишь растет и жиреет. И в то же время — это не мертвое космическое тело, которое можно отклонить. Эта угроза живая, она может позвонить тебе и заставить твой лоб кровоточить.
Только сегодняшняя экзистенциальная угроза кажется совсем иной. Если воспринимать ее как отвлеченный фантазм отдельных героев массовой культуры — все вроде бы проще. Но как быть, если этот неизбыв��ый ужас грядущего не локализуется в отдельном теле? Мы и есть вместилище экзистенциальной угрозы самим себе. Тут уместно вспомнить, что климатический кризис так и не растаял, как облачко в летний полдень, — просто о нем забыли в пылу иных дискуссий.
Кажется, само слово «угроза» — что-то из военного словаря времен Холодной войны, где логика тактического расчета сквозит в каждом термине. Нет, это не опасность, которую можно преодолеть! Это угроза, причем самая существенная — экзистенциальная, та, что покушается на само наше существование. Разве не так?
Русскоязычный читатель может предположить, что это черта нашего общественного дискурса. Однако нет. В англоязычном обиходе это выражение вернуло былую популярность накануне ковида и вновь стало общеупотребимым к 2024 году. Наверное, можно было бы поразмышлять, почему это произошло. Но дискурсивный анализ публичного поля волнует меня меньше всего. Экзистенциальная угроза стала «солнцем», которое светит всем и дает силы жить и бороться. Фундаментальная опасность существованию оказывается двигателем, что тянет общества в «дивный новый мир».
И это вовсе не удел отдельных групп. Этот мыслительный дух пластиковой гари от грядущего, конечно, порожден моим воображением, но дышит он, где хочет. Страх экологической катастрофы, которая не закончилась, а стала нормой, — лишь фрагмент общей картины. А жуткое притяжение нейросетей удлиняет острие дамоклова меча завтрашнего дня. Каждый раз, когда я слышу в самых разных контекстах о некоей «экзистенциальной угрозе», меня прошибает от сочетания лицемерия и стоящего за ним подлинного ужаса бытия.
Мне можно возразить: разве это не извечная симптоматика чувственного переживания неизбежности смерти? «Арзамасский ужас» уже второе столетие будоражит умы литературоведов, пытающихся разгадать загадку творческого сознания. Только если полтора века назад сознание собственной конечности было уделом высокоученых и тонкочувствующих помещиков, то сегодня все иначе. Нависшая угроза бытию — теперь часть массовой культуры, которая продает и покупает внимание.
Хочется посетовать: мол, идет профанация бытия, вместо «времени» у нас рядовое «ничто». Но и это будет лукавством. Экзистенциальная угроза и для меня стала источником творческого вдохновения. Ментальный инструментарий в наши дни столь широк, что подлинный ужас можно с определенной долей сноровки «упаковать» в яркую обложку горько-сладкой глазури. И это успешно продается как нечто заслуживающее внимания.
Кажется, будто все это не столь значимо. Глорификация угроз — известная проблема: с ней кто-то борется, а кто-то бесстыдно пользуется. Однако я вижу подлинной экзистенциальной угрозой (помимо вышеобозначенной климатической катастрофы, о которой я не устану повторять) ощущение всесильности человечества эпохи антропоцена. Отсюда — чувство «игрушечности» ужаса, который стал в наше время лишь скримером публичной политики.
Если в прошлом десятилетии Темное просвещение было изысканной интеллектуальной игрой, искавшей выход из повсеместного псевдолевого дискурса, то ныне это практически официальная политика многих стран. «Духовные наставники» сильных мира сего стали поп-фигурами, за дискуссиями которых следят десятки тысяч пользователей. А готический ужас Томаса Лиготти, чье имя когда-то было своего рода шибболетом для увлеченных пессимистов, — теперь одно из многих проявлений «странной фантастики». Как принято говорить в таких ситуациях — мы «профукали все полимеры».
Да, все мы теперь живем в постоянной конкуренции за внимание. И новомодный технофеодализм выступает новой объяснительной моделью взамен недавнему Темному просвещению. Вроде бы все понятно: в современной экономике корпораций внимание пользователя, этого нового крепостного, можно привлечь только чем-то, что угрожает самому бытию. Отсюда множественные ссылки на экзистенциальные угрозы, которые окружают всех и везде. Но в этой схеме меня более всего пугает одно — в ней нет доступа к подлинному, которое так поразило когда-то Льва Толстого. Вместо него — стерильный декор в хоррор-эстетике.
Я задаю себе вопрос: что же меня будоражит при мысли о наличии какой-то экзистенциальной угрозы? Не имея ответа, могу лишь рассудить, что, как известно, в тени этой планеты мы живем в континууме ужаса. Его спорадические проявления в языке политических акторов — лишь симптомы большого сдвига в сознании. Не вижу, не слышу, но ощущаю: где-то за границами восприятия жажда увидеть на горизонте настоящую угрозу рождает ее суррогаты. Это ли не тот самый разлом бытия, сквозь который видно нечто истинное?