Тук-тук.
Кто там?
Зритель.
Что, если вход в картину начинается с преграды? И есть ли из этого пространства выход?
Перед живописью Эрика Булатова зритель оказывается лицом к лицу с плоскостью, открытой в пространство с нарушенной геометрией и искаженной перспективой. Я чувствую, как картина заставляет меня двигаться взглядом вглубь изображения, она буквально втягивает взгляд, и в какой-то момент я обнаруживаю себя блуждающей в ее искривленном пространстве-времени.
Картина, как открытая дверь посреди пустыни. Ничего не скрывая, не обещая, не гарантируя, она притягивает к себе, даруя возможность перехода. По мере приближения к ней, пространство сгущается, делается все более напряженным, и зритель останавливается в нерешительности — идти дальше или нет?
Важным моментом в творчестве Эрика Булатова, по его собственным словам, стал случай в Гурзуфе, когда из-за болезни он был вынужден проводить дни в постели. Смотря в окно, художник обратил внимание, что линия перил ломает весь пейзаж. «Все было бы замечательно, но почему-то вид был перегорожен красной палкой», — вспоминал Булатов. Поначалу эта деталь раздражала его, но вскоре пришло озарение: «И вдруг в голову стукнуло: дурак, чего ты злишься, тебе повезло! Тебе наглядно демонстрируют твое положение в пространстве, твою собственную жизнь, где от тебя закрыто именно то, что ты больше всего любишь, к чему стремишься». Так ситуативный дискомфорт привел к размышлениям о границах свободы, воплотившись в картине «Горизонт» (1971–1972).
Красная палка несет в себе драматургию театрального занавеса, а точнее, шлагбаума. Вот же оно, открытое море! И горизонт виден, и импульс движения задан. Но преграда в виде неуместной полосы, букв или других заграждений превращает пейзаж на заднем плане в недоступное пространство. И начинаешь испытывать раздражение из-за невозможности свободного прохода взгляда, усиливаемое нетерпением — когда же, наконец, уберут препятствие?
В «Славе КПСС» (1975) для меня решающее значение имеет расстояние между буквами и небом. Эта стена букв останавливает, а затем увлекает взгляд по нелинейной траектории, следуя по которой, начинаешь испытывать легкое головокружение и вскоре понимаешь, что попал в ловушку петли внимания. Сам Булатов настаивал, что буквы существуют отдельно от неба, находящегося за ними, и именно это расстояние нужно увидеть. Небо гиперреалистично, при этом прямой доступ к нему заблокирован Словом. Для меня булатовские полотна с лозунгами — различные версии одного механизма прохода. И зритель либо выдерживает эту проверку петлей внимания и прорывается к изображению, в пространство картины, собственно к живописи, либо отступает, сдаваясь во власть букв пограничной службы.
Мне близка мысль Булатова о проблеме прохода, преодоления границы поверхности как главной для картины. Отсюда возникает и линия моих «Цифровых Свидетелей», связанных с дистанцией и неполным присутствием. Меня здесь занимает сам момент входа в изображение — короткая пауза перед тем, как оно откроется. У Булатова эту паузу удерживает слово. В моих работах ее создает экран со знакомой задержкой изображения — за счет времени загрузки, —которая напоминает, что доступ всегда кем-то регулируется. Мы наблюдаем этот процесс по нескольку раз на день и уже не замечаем, как это меняет сам взгляд. В «Цифровых Свидетелях» продолжается булатовская логика изображения, останавливающего зрителя у границы, заставляя прочувствовать ее устройство, и лишь затем впускает внутрь.
Эта потребность в воздухе и дистанции сегодня по-новому раскрывается внутри выставочного пространства, где сосуществуют разные медиумы. В моей практике технологичная цифровая фиксация и живая, текучая природа традиционного акварельного материала не противопоставляются, но мирно делят единую многомерную экспозиционную среду.
Искусство Булатова подсказывает, как преграда может органично вплетаться в ткань изображения и постепенно приучать зрителя к своему присутствию. В экранной среде она растворяется в привычке ожидать. Именно в этой паузе возникает фигура Цифрового Свидетеля. Я думаю о Цифровых Свидетелях как о духах сети, которые появляются после проверки доступа и остаются у самого входа. Они хранят измерение цифрового пространства, являются его зыбкими привратниками, и они решают, состоится ли проход.
Эти фигуры возникают из цифровых действий и ведут себя как прото-тотемы сетевой среды. Через них техноанимизм становится достаточно ощутимым опытом, при котором цифровой объект обретает память и собственную форму. Свидетель ничего не разъясняет и не сопровождает зрителя. Он остается в точке, где прошел цифровой код, и сохраняет след присутствия. Поэтому он одновременно несет несколько функций, как хранитель, связист и фигура дистанционной заботы. Благодаря ему сеть начинает восприниматься как пятое измерение — высокочастотная реальность, испещренная следами, наполненная ожиданием и чужим временем. Примерно такую же функцию выполняет барьер из букв у Булатова. Они тоже свидетельствуют, но в своем ключе и со своей исторической нотацией, обусловленной живописным медиумом.
Когда граница пройдена, изображение начинает вести себя иначе. Оно нигде не задерживается надолго в одном формате, путешествуя в сети то сжатым, то обрезанным, то в другом масштабе и с наслоенными коллажами и надписями. В этом движении и возникает Цифровой Свидетель. Чтобы он появился, достаточно, чтобы взгляд на секунду задержался на экране.
Постепенно эта экранная задержка переходит в материал, и в моей практике она оседает в виде акварельной грануляции, которая тоже требует времени. Сначала вода размывает контур, потом пигмент стягивается к его краям, выпадая в осадок. В этот момент цифровой код становится водяным и вполне материальным. Свет экрана трансформируется в акварельный пигмент, и Свидетель едва удерживается на холсте, который сопротивляется акварели. Его форма зависит от того, куда ушел пигмент, как легла вода и что осталось после высыхания.
От Эрика Владимировича мне важно перенять принцип внутренней преграды, встроенной в художественную работу и способной менять движение взгляда. В моих работах эта преграда проходит через экран и засыхает в акварельном пятне, а потом переходит в скульптуру дополненной реальности, то есть снова возвращается к цифровой форме. Цифровой Свидетель возникает в момент, когда изображение покидает экран и входит в физический мир. Он перехватывает след цифровой связи, удерживает его и переводит в акварель либо иную форму.
Здесь уместно вспомнить тезисы Хито Штайерль о бедном изображении — копии, которая живет в постоянной передаче и постепенно теряет прежнее качество, зато приобретает скорость и возможность появляться в новых местах. Такое изображение сжимают, пересохраняют, обрезают, снабжают текстом, вырывают из исходного контекста, и каждое перемещение оставляет на нем царапину. Цифровой Свидетель возникает внутри похожей циркуляции, только его хрупкость связана еще и с памятью о конкретной связи1.
Необходимо упомянуть и другую сторону сети как пятого измерения — ее незавершенность и заметное присутствие пользователя. Оля Лялина пишет о раннем интернете как о медленном, личном пространстве, которое постоянно находилось в процессе строительства. Позже интерфейс стал все старательнее прятать собственное устройство. Лялина связывает это с исчезновением фигуры пользователя, которого гладкая поверхность должна освободить от необходимости замечать код и чужие решения, уже встроенные в программу. При этом любой сбой мгновенно возвращает систему в поле зрения2.
Цифровой Свидетель появляется именно в такой трещине гладкого интерфейса. Он сохраняет память о действиях бесчисленных пользователей, раз за разом меняющих изображение. Свидетель — знак того, что цифровое пространство никому не дается в готовом виде. Оно постоянно достраивается теми, кто в нем пребывает и оставляет львиную долю своего времени.
И переход в акварель для Свидетеля становится еще одним этапом этой незавершенности. Вода продолжает работу, начатую сетью. Она сдвигает пигмент, размывает пиксели и за счет этого оставляет часть изображения без окончательного решения. Думаю, все замечали, что акварель ведет себя почти как веб-страница, которая находится в процессе загрузки, — расплывающаяся, без четких очертаний. В таком состоянии Свидетель получает материальное тело, сохраняя память о путях и порталах, которые он прошел.
Ускользание и сгущение — так можно охарактеризовать способ существования Цифрового Свидетеля. Он то почти исчезает в потоке изображений, то собирается в акварельное пятно и на короткое время получает плотность. Его присутствие никогда не бывает окончательным и уверенным.
При встрече экрана с акварельным Цифровым Свидетелем возникает дверь (та самая — посреди пустыни, — которую у Булатова воздвигает Слово), и Свидетель остается у порога, удерживая связь между двумя пространствами.
Живопись сохраняет силу в моменте задержки. В среде, где изображение должно появляться мгновенно, быть понятным с первого взгляда и тут же уступать место следующему, она возвращает встрече вес и длительность. Возводя границу, она задерживает взгляд зрителя и делает доступ к пространству особым событием. Булатовская преграда в этом смысле становится этической формой, поскольку вход требует времени, терпения и готовности остаться перед закрытой дверью, заставляя признать цену входа, за которой объект искусства получает право быть трудным.
Зритель получает шанс войти только после проверки собственного взгляда. Живопись как проход, который перекрывают, не заканчивается банальным запретом — она производит более сложную ситуацию. Перед нами есть вход, перед нами есть граница, и перед нами есть изображение, которое проверяет нашу способность смотреть и анализировать. А что касается выхода, то он проявляется в Цифровых Свидетелях — фигурах, которые переводят след цифровой связи в материальный язык живописи.
В конечном счете, мне кажется, что именно на стыке этих медиумов рождается булатовская мысль о проходе как о главной проблеме картины — поиске той точки, где технологический экран и живописный слой перестают быть преградой и открывают путь к подлинному переживанию времени.
Клик-клик.
Кто там?
Живопись.
- 1 Steyerl H. In Defense of the Poor Image // e-flux Journal. № 10. November 2009.
- 2 Lialina O. Turing Complete User // Contemporary Home Computing. 2012.