Коконы аутопойесиса
Быть воспринятой значит стать облаком данных: биометрия, фото, лента, профиль, лайки, комменты. Индивид — абстрактная форма в многомерном пространстве данных; его чувства модулируются качествами потребляемого контента. Личность сводится к набору чисел, функций и кодов доступа к процессам самоконструирования. Оптика взгляда, привычки и склонности, ожидания и память, черты характера и образ мысли массово производятся алгоритмами персонализации. Оцифровке подвергнуты все аспекты жизни ума и тела. Когда-то считалось, что повседневность с ее «безумием неожиданного» должна являть собой предел господству чисел. Сегодня повседневность — это комфортная экосистема. Ее обитатели — и ресурс, и продукт. И участок в цепи культурного производства, и облака в цифровом пейзаже. Потребление — это производство: собственного мирка, себя и пищи для машинного разума, этой цифровой симуляции Мирового духа. Это производство глобально и повсеместно, лингвистические сборочные линии сливаются с технологическими, размывая границы внутренних миров. Субъективность производит себя как узел обменов со средой: мыслящее тело потребляет знаки, оплачивая их энергией внимания, чувств, идентификаций.
Искусство — передовая лаборатория глобальной индустрии субъективности. Пример этому — видео Филиппа Паррено «Мерилин». С помощью голоса, взгляда, походки и почерка, реконструированных на основе биометрических данных Мерилин Монро, работа показывает мир глазами ее цифрового фантома, подшивая зрительский взгляд к видимому так, что сразу и не заметно, что настоящее привидение в этой истории — зритель. Мерилин — икона; поэтому и «портрет призрака», как описывает свою работу художник, являет публике ее собственный взгляд под маской угасшей звезды. Единство личности актрисы намечает себя в уме зрителя с некоторой задержкой по отношению к монтажу аттракционов на экране. Это изъятое единство слабее и пассивнее своего аналогового прототипа, апперцепции, центральной функции сознания, по версии классической философии. И все же без того, кто видит себя видящим чужими глазами, то есть без зрителя, автоматон бы не ожил.
FPV-реконструкция Мерилин — это эмблема облачной субъективности в эпоху платформ.
Цифровая субъективность, или Эго-эффект возникает из данных, как молния из облака. Эго-эффект — это способ самоощущения в перенасыщенных информацией средах, массово производимая сетями оптика потребительского взгляда. Модерновое культурное производство выстраивалось вокруг фигуры главного супергероя Нового времени, картезианского субъекта. Его взращивали с помощью печатного слова, проникавшего в глубины душ с лучами Просвещения, чтобы анимировать панорамы мировоззренческих фантазмов. Цифровые Эго-эффекты производятся быстрее и проще. Они могут уступать картезианскому субъекту в прочности и постоянстве, так как децентрализованы и более коннективны. Поверхностные и эластичные, летучие и любопытные Эго-эффекты определяются архитектурой сетей и работой алгоритмов. Их повышенная живучесть в прекарных условиях объясняется как раз их сетевой природой; подобно светодиодным лампам, они легко вспыхивают, переключаются и гаснут.
Терезе Авильской душа виделась алмазной цитаделью. После Первой мировой войны классик модернистской литературы Гуго фон Гофмансталь сравнивал внутренний мир с привокзальной гостиницей. Цифровая субъективность наших дней напоминает скорее шопинг молл, лабиринт искусственных ландшафтов, включающий и пространства, ранее считавшиеся анти-потребительскими, — лиминальные пустоши, ситуационистские утопии, мыслящие джунгли и поля сражений. Симулируя внутреннее единство, ТЦ «Эго» замкнут на себя подобно темницам с барочных гравюр, только тьма в нем в основном скрыта за экранами и витринами. Эго-эффект не является менее подлинным по сравнению с картезианским субъектом. Наоборот, цифровая субъективность даже более сложна и утончена; она выращена в мире, где различия значат больше, чем иерархии.
FPV-Мерилин бродит по номеру в отеле, простой пользователь скролит ленты. Эти неспешные блуждания напоминают о проекте «Нового Вавилона», модульного города без улиц, домов и границ, задуманного ситуационистом Констаном как общее пространство для посткапиталистического фланирования. Всемирный мета-город Констана это множество открытых общих мест, соединяемых с помощью каркасных конструкций. Подвижные перегородки, перекрытия и лестницы позволяют конструировать временные пространства как ситуации, регулируя свет, температуру и настроение. Новый «Новый Вавилон» состоит из нескончаемых лабиринтов капитализма платформ. Как и у Констана, все здесь включено в процессы производства субъективности, только теперь это промышленный инкубатор Эго-эффектов.
Производство субъективности глобально, хоть и разделено на техно-политические регионы. Каждый узел паутины специфичен; тем не менее в основе большинства технологий — формирование персонального инфо-коммуникационного кокона, в котором затем возникает и конструирует себя Эго-эффект. Этот кокон идентичности собирается из переплетений потоков образов и нарративов так, чтобы поддерживать самовоспроизводство обитающего в нем Эго-эффекта. Платформы производят такие жизненные мирки россыпями; подключаясь к ним, тела пользователей становятся ресурсом для аутопойесиса Эго-эффектов. Гроздья аутопойетических коконов выстраиваются в массовые орнаменты 2.0, гирлянды эхо-камер и инфо-пузырей, придающие прото-субъективную силу виртуальной пене пространств и времен.
Каждый кокон — это микрокосм, созданный циркуляцией знаков; в их созвездиях Эго-эффект узнает свое настоящее, прошлое и будущее. Не только поведение, но и аффективность оставляет следы; на их основе профилируется контент, прокачиваемый сквозь коконы идентичности. Включенность в потоки персонализированного контента — ключевое условие аутопойесиса Эго-эффектов. Персонализация делает то, что раньше требовало кропотливой идеологической работы, поддерживая у коллажных Эго-эффектов ощущение собственной связности и единства. В доэлектронную эпоху связность форм определялась принципом композиции, или централизованной внутренней иерархии. Эго-эффекты серийны; это периодические вспышки самопонимания над волнами контента. Их внутренние миры — снаружи, это коконы идентичности. Главный закон формы в коммуникационном обществе – не композиция, а повторение: серии вместо иерархий.
Одно за другим, «еще и еще», повторение — основа производства идентичности. Повторением образованы разнообразные формы от минималистической серии до анатомии насекомых. Их сегментированные тела — самая успешная форма жизни в условиях турбо-прекарности. Схожую форму обретают и Эго-эффекты под действием наполняющих их коконы ритмов субъективации. Реальность теряет глубину, когда все закоулки кокона идентичности оказываются равнодоступны. Сегментированные Эго-эффекты живут роевым разумом и алгоритмической моралью. Цифровые насекомые — легкие сегментированные существа, всю жизнь ждущие преображения внутри своих коконов. Если когда-то перспектива превращения человека в насекомое казалось абсурдной, то сегодня Грегор Замза предстает провозвестником автоматического сетевого общества, связанного алгоритмами, как популяция муравьев — гормональными сигналами.
Правда чувств
Волны тревог, страхов, возмущения и восторгов рождаются и исчезают по воле чисел. Несмотря на то, что чувства и мысли в основном приходят извне кокона идентичности, воспринятое привычно кажется «моим собственным». По данным нейронаук, мозг сначала оценивает сенсорные данные, дает команду телу и только потом подключает сознание, чтобы завизировать уже начатое действие. Субъект — не источник действия и мысли, а наблюдатель, назначенец по общественной линии. В Новое время субъект верил в себя; в центре его внутреннего мира возвышалась сторожевая башня чистой очевидности самосознания, «Я это Я». Из нее открывался панорамный вид на феод Единственного, его ощущения, чувства, воспоминания, мысли и другую собственность. Со временем выяснилось, что картезианский субъект не приспособлен к растущей плотности инфопотоков. Нарциссическая ясность самопонимания затянулась дофаминовым туманом, взгляд из башни помутнел, а земли внутреннего мира пришлось сдать в аренду.
Где кончаются «мои» чувства и начинаются чувства других в массовом потребительском обществе — вопрос открытый. Миллионы Эго-эффектов мерцают холодным светом, впитывая таргетированный контент, инвестируя энергию эмоций в либидинальную экономию платформ. Так работает нейрокапитализм, глобальная промышленная система объективации невыразимого. Эмоции, аффекты, альфа-волны, оптокинетика, циркадные ритмы, рефлексы и инстинкты — жизнь «воплощенного Я» раскладывается на исчислимые компоненты, чтобы стать товаром, инструментом, оружием, топливом для капитализма платф��рм. Чувства больше не принадлежат Эго-эффектам. Мириады мемов, эмодзи, уведомлений и других психо-политических импульсов переносят нужные Эго-эффектам энергии, составляя пространства распределения чувственного. Элементали машинного бессознательного образуют эфемерное поле эмоциональных импульсов, техно-атман, мистически совпадающий с брахманом программных кодов.
Поле — это Сенсориум, мировой океан оцифрованных перцептов, атмосфер и чувств, питающих коралловые рифы коконов идентичности. Сенсориум динамичен; вблизи тел потребителей он являет себя в броуновском движении приватных эмоций, локальных и летучих. На макроуровне из него вырастает психо-политическая метеорология настроений, проглядывающая сквозь события истории. Сенсориум рассеивает эмоции, непредсказуемые в концентрированной форме, дозируя их в виде готовых к употреблению вайбов. Это слово пришло в разговорную речь из ньюэйдж-культуры, термином «vibrations» обозначавшей нисходящие движения Мировой души. Вайбы изливаются через контент-генераторов и инфлюэнсеров к потребителям, растекаясь вширь, связывая вместе коконы аутопойесиса, питая тела их обитателей цифровой социальностью. В ответ эманациям инфо-пневмы от тел к машинам восходят потребительские энергии ожиданий; вертикаль оборачивается горизонталью, вызывая эйфорию сопричастности, пунктирную и слабую.
Что глубже — сознание или чувства? Статика ценностей Разума напоминает классицистский фасад, поверхность, призванную скрыть подлинную глубину истины чувств. Эта истина заключается в том, что чувства — главный канал трансляции диспозитивов в тела. Машинным производством субъективности заведует административно-информационный комплекс, связывающий технику, коммуникации и поведение в общий контур. Каждый продукт нейрокапитализма несет эмоциональные импульсы, рассчитанные и направленные диспозитивами административно-информационного комплекса. Функции, возможности, квалиа товара — все служит точно рассчитанному эмоциональному воздействию. Из таких импульсов и соткан облачный ландшафт Сенсориума. Эта искусственная вселенная эмоциональных форм — интенсивностей, готовых стать ощущением, чувством, опытом, темпоральностью — играет роль питательной среды для коконов, призванных взращивать Эго-эффекты.
Все богатство чувств Эго-эффекта состоит из соматических ответов вибрациям Сенсориума. Движения души овеществляются в самых разных форматах, от эмодзи до массовых психозов. Важным ресурсом скоростного производства смысла становится напряжение между картинкой и подписью. Конфликт видения и чтения как источник художественного смысла был исследован еще фото-концептуализмом 1970–1980-х годов. Сегодня его наследие в упрощенном виде — основа промышленного производства идентичности. Мем как картинка с подписью, рассчитанная на тех, кто разделяет чувство принадлежности воображаемому сообществу, это один из главных способов быстрой передачи настроений. Расцвет мемов объясняется их способностью транслировать тонкие оттенки эмоций для настройки Эго-эффекта. Мемы придают форму общим чувствам с помощью подчас многоступенчатых апроприаций. Контекстно-зависимые нюансы смысла являют себя в мемах по схеме, восходящей еще к работе «1 и 3 стула» Джозефа Кошута, где триединство ипостасей объекта должно вспыхивать в уме зрителя дзенским коаном. Интернет-мемы подошли ближе многих других массовых форм к тому, чтобы выразить невыразимое; это и делает их ключевым инструментом производства субъективности.
Модерновая модель субъекта напоминает идею автономного произведения искусства. Гёте сравнивал его с деревом: корни черпают силу из почвы, питая ствол сюжетной линии, из которого растут ветви глав, листья сцен и виньетки деталей. В пространстве цифровых потоков автономные единства не приживаются. На смену гётевскому священному дубу пришли ряды теплиц, где растет множество генетически модифицируемых коллажно-серийных субъективностей. Их почва — Сенсориум с его потоками психо-политических удобрений, прогоняемых через коконы идентичности. Новости и рилсы, сториз и мемы — переносчики настроений, образующих поле Сенсориума, вымывают энергии присутствия и фрагментируют опыт телесности. Энергия чувств уходит из социальных пространств; теперь она связывает миллиарды центральных нервных систем с холодным светом дисплеев. Все, что проживалось интерсубъективно, конвертируется в потоки данных.
Цифровые чувства летучи; распыленная субъективность легко смешивает их с качествами объектов. Пустеющие социальные пространства — другая сторона пробуждения вещей. Электроэнергия превращается в пиксели, вайбы, тепло тел и снова в данные, топливо для машин Мирового духа. Автоматизированное потребление ускоряет циркуляцию чувств. Не только субъективность, но и тело больше не замкнутый контур, а открытое множество процессов обмена. Тело — участок сети производственных циклов, поэтому формы товаров и услуг все плотнее прилегают к нему. Алгоритмы рассчитывают интенсивность эмоций, точно угадывая даже мимолетные капризы Эго-эффектов. Это вызывает у них ощущение собственной аутентичности; машинное порабощение симулирует радость жизни, подстраивая телесные ритмы к пульсациям Сенсориума. Вместо размывающихся границ природы и культуры, материи и сознания административно-информационная система устанавливает новые барьеры и стены.
Комфорт — это контроль. Внимательные вещи и умные пространства наблюдают, измеряют и записывают каждый шаг, вздох, движение зрачка. Потребители это нейропролетарии, продающие платформам за бесценок активность своего мозга. Автоматизация делает их расширениями платформ. Энергия их внимания переплавляется в количественные показатели просмотров, лайков и репостов. Для проактивного контроля и проектирования будущего нужны максимально точные знания о потребителях. Эго-эффект как числовое проявление нейрофизиологического паттерна, управляющего телом по доверенности административно-информационной системы, должен быть прозрачен и прогнозируем. Управление больше не требует дисциплины; власть алгоритмов сверхмягкая, почти незаметная. По наблюдениям Шошаны Зубофф, превращение множества в послушную цифровую массу идет в трех режимах. Во-первых, восприятие настраивается так, чтобы замечать нужное и пропускать остальное. Во-вторых, пользователи распределяются по категориям, инфо-пузырям и эхо-камерам. Третий режим — то, что называется активным кондиционированием, методы незаметной дрессировки посредством позитивных и негативных стимулов, восходящие к научной традиции опытов над животными.
Административно-информационный комплекс включает в себя и распределяющие чувства диспозитивы, и архитектуру сетей и платформ, создающих питательную среду для субъективности. Все они столько знают о чувствах и мыслях потребителя, что просто не могут им не управлять. Цифровая эмпатия переводит настроения на язык нейромедиаторов, дистанционно управляя поведением глобальной атомизированной массы смартфонных зомби. Чувства пульсируют вслед информационным объектам, подчиненным конъюнктуре рынков внимания. Власть чисел научилась преодолевать противоречия между единичным и множественным с помощью сериализации внутренних миров. Психическая система понимается ею как набор сегментов; чтобы потоки противоречивых сигналов не мешали потребительскому поведению, различные отделы «внутреннего насекомого» можно закрывать или переводить в спящий режим.
Дрожь бытия
У формы две стороны; одна обращена к содержанию, другая — к зрителю. Эта «внешняя» сторона раскрывает себя в интерпретациях. У них нет прямого доступа к смыслу, только через двусторонний интерфейс формы; поэтому интерпретации разыгрывают смысл в аллегориях, выстраивая в воображении зрителя наброски возможных вселенных. Множественность, свойственная жизни форм, не всегда бросается в глаза. Даже самые простые формы театральны, то есть способны порождать множества интерпретаций, по-разному представляющих их характер, контексты, а значит и смысл. Эта способность менять себя, меняя ситуацию, — отличительная черта субъективности. Ее подпороговые сгущения происходят уже из двусторонней природы до-субъективных форм. Художественная форма включает множество таких мерцающих квази-субъектов, чьими следами являются метафоры, детали, рифмы, контрасты и контрапункты. Сгустки прото-субъективности слабы, но своевольны и непостоянны. Понимание — производство форм, поэтому смысл не бывает законченным; всегда найдутся другие перспективы и толкования. Отсюда следует важная характеристика форм: их неустранимая, пусть и не всегда явная, загадочность.
Распад модерновой субъективности открывает историческую сцену пробуждения вещей. Чувства и мысли — больше не привилегия хомо сапиен��ов. Акторы, которые могут отличать себя от окружающей среды, полагать цели и выбирать оптимальные стратегии их достижения, адаптироваться к изменениям, могут и мыслить. Коммуникационные сети разрастаются; мыслящие джунгли наполнены эко-системами и эволюционными пространствами симбиозов, конфликтов и мутаций групповых акторов и распределенных прото-субъективностей. Общее поле чувств находится в непрестанном движении. Сенсориум искрится различиями, градиентами и противоречиями; его динамика напоминает глобальную гражданскую войну перцептов. Рынки больше не затихают на границах дождевых лесов, ледников, воображаемых миров или сновидений. Логика битвы за прибыль прошивает все сущее, захватывая и виртуальное, и немыслимое: видения, иллюзии, страхи и восторги, призраки и духи втягиваются в цепи производства и обмена, превращаясь в товары, ресурсы и инструменты.
В черных зеркалах кокона идентичности отражается не фаустовская душа, а ассамбляж данных: фото и видео, чаты и подписки, уведомления и коды верификации. Эго-эффект — лишь объект среди других объектов, затерянный в глубинах кишащей непознаваемыми сущностями вселенной. По тонкости восприятия Эго-эффекты не уступают картезианскому субъекту; при этом они более мобильны, адаптабельны, коннективны и склонны к нескончаемому самосовершенствованию. Конструировать себя — это способ жизни Эго-эффекта, вписывающий его в схемы техно-лингвистического производства. Впитывая и ретранслируя вибрации Сенсориума, они используют их для заботы о себе, не замечая, как становятся частью административно-информационного комплекса. Машинному порабощению безразличны модерновые идеалы единства личности и целостности самосознания. С точки зрения платформ, человек — это не субъект, а мозг. В отличие от сознания, у мозга нет задачи стать самим собой; поэтому нейронауки объектно-ориентированы, субъективность кажется им неуловимой и ненаучной.
С развитием коммуникаций лучше слышна бессловесная речь вещей. Они взаимодействуют, прячутся, колеблются, оставляют следы, меняются до неузнаваемости; тем не менее у каждой — свой характер, привычки и склонности, а значит, и идентичность. Качества вещей указывают на их внутренние мирки, на темноту единичного и неповторимого. Свет классического Разума с его границами дисциплин, теорий и практик не проникает в эту тьму; следование внутренней логике дисциплины и медиума не позволяет наблюдать формы как события. Уникальное заявляет о себе на пересечениях методов и медиа, в поле расширенной междисциплинарности. Чем более неожиданной выглядит комбинация медийных и дисциплинарных форм, тем больше ее потенциал для наблюдения уникального.
Единичное это сочетание несочетаемого. Оптика для его наблюдения нелинейна и требует эластичных понятий, гибридных концептов и методологического плюрализма. Переходы между медийными или дисциплинарными логиками создают напряжения и разрывы, в которых и проявляет себя единичное. Конструирование оптики может сопровождаться возникновением новых, эскизных или гипотетических полей и дисциплин. Предел междисциплинарности устанавливает само наблюдаемое. Ориентация на наблюдение неповторимого ведет к онтологическому сплющиванию: множества обнаруживают собственную уникальность, единицы рассыпаются в серии, стирая категориальную разметку и критерии соизмеримости вещей. Метод наблюдения становится подвижной конструкцией, связанной с наблюдаемым петлями обратной связи. Каждый момент, каждое движение создает неповторимую ситуацию, узелок из связей и разрывов времен. Из таких микро-сгустков виртуальных различий и прорастают наброски прото-субъективного.
Формы, способные отличать себя от окружающей среды, производят и собственное время. Ядро жизненного мира формы — ее настоящее, длящийся момент на пересечениях ритмов внутренних процессов и обменов с внешним. Каждая форма удерживает множество множеств событий, структур, существ, сил. Формы не подчиняются универсальному закону; взаимодействуя, они меняются до неузнаваемости. Эмоции — это отклонения форм от равновесных состояний, указывающие на их возможные превращения и перерождения. Вдали от эквилибриума даже очевидно статичные вещи обнаруживают глубинную процессуальность. Техносфера экспортирует прекарность, усиливая беспокойство предметов и пространств; реальность капиталоцена поблескивает распределенной тревогой. Дрожь бытия размывает единство мироздания. Мир как последний горизонт, единый периметр всего сущего рассыпается; то, что представлялось тотальностью, стало нагромождением вещей, сетей и серий. Каждая единичность разверзается веером аспектов, историй, правил и исключений. Без универсалистской оптики все происходит впервые. Идущая на смену механической империи Разума, волновая демократия вещей пронизана тревожной неопределенностью.
Кто видел ветер?
Форма Эго-эффекта мало напоминает книгу или фрейдовский «вечный блокнот». Постфордистское производство субъективности опирается на экранную культуру. Коконы идентичности монтируют внутренний мир как многоканальную видеоинсталляцию. Рамка, фокус, выдержка, свет, монтаж, постпродакшн это операции сборки Эго-эффекта. Рассеянное внимание — симптом его сетевой природы: горизонтальные связи для Эго-эффекта важнее унифицирующих вертикалей. Структурный прототип цифровой души — мультискрин, поле подвижных образов для подпитки блуждающего взгляда. Примерно так и работает видео «О дыхании» Эйи-Лиизы Ахтилы. Внутри большого экрана появляются и исчезают маленькие; на каждом — фрагменты кроны кряжистого дуба (Гёте бы удивился такой нарезке священного древа). Дальние листья теряются в плотном утреннем тумане. Картинки однообразны и немного таинственны. Со временем замечаешь единственное действие в каждом из кадров: камера медленно меняет фокус между ближним и дальним планами. Это вызывает чувство плавного перетекания внешнего и внутреннего, как будто дыхание и есть то, что связывает зрителя, камеру и порождаемые ими пространства.
«Вибрации, вращения, завихрения, гравитации, танцы и прыжки, прямо касающиеся сознания», — так описывает жизнь идей-аффектов Делез в «Лекциях о Спинозе». Мысли рождаются как чувства, телесные микро-шоки и реакции на игры и самовыражение вещей. В тенетах разума идея-аффект застывает, включаясь в отчуждающую механику репрезентации. Законченные и сбалансированные идеи обычно указывают на равновесные состояния вещей, подавляя свойственную им экспрессию и недоговоренность. Если репрезентация — это отражение, то экспрессия — преломление. Ее истоки в рассеянии виртуального на наличном, в театральности вещей, их способности скрываться, притворяться и оставлять ложные следы. Экспрессия проявляет себя как способность форм производить формы, через тембр, насыщенность, артикуляцию. Она служит маской, камуфляжем, оружием и языком в отношениях между формами. В отличие от репрезентации, выразительность указывает на нечеловеческий исток эстетики, событийность форм.
Выразительность — один из самых распространенных способов передачи данных среди нечеловеческих акторов. Экспрессия возникает из движений идей-аффектов без участия Разума. Эдуардо Кон показывает, что экосистема дождевого леса построена на обменах индексальными знаками между множествами систем, включающих живое и неживое, актуальное и виртуальное. Мыслящий лес — это пространство информационных потоков, выраженных химическими реакциями, электромагнитными импульсами, физиологией и поведением. Если когнитивность начинается с понимания, комбинирования и поиска оптимальных вариантов достижения цели, то мыслящие леса не заканчиваются в Амазонии; они переходят в другие сети — экологические, культурные, рыночные и технологические.
В пост-Вселенной мыслящих сетей свобода, смерть и сознание — не проклятые вопросы, а атрибуты вещи, называющей себя человеком. Децентрализованная множественность форм жизни подчиняется не столько универсальным законам, сколько «общим местам» (Паоло Вирно), незаметным в силу своей очевидности пралогическим основам мышления. Это три ключевых отношения: различие между больше и меньше, противоположность противоположного и принцип взаимности. Эти самые общие паттерны не подводят, даже когда дрожь бытия размывает специализированные ниши и дискурсивные ограды, защищающие от неизвестного. Когда сила «частных мест» иссякает, общие места, наоборот, становятся фундаментом архитектуры сетей. Сами по себе они — абстракции, основания математической теории чисел, подчинившие этику алгоритмам теории игр, и в то же время обереги, защита для слабых, ориентир для растерянных. Общие места являют себя не только в модульной архитектуре цифрового «Нового Вавилона», но и в таинственной выразительности лиминальных пространств. Тревожность, генерируемая этими окрестностями небытия, — симптом власти платформ. Сквозь стертые черты заброшенных мирков то тут, то там пробивается взгляд невидимых стен, окружающих лабиринты настоящего.
Сенсориум транслирует бесчисленные эмоциональные импульсы, большинство из которых Эго-эффекты не успевают осознавать. Потреблять значит опаздывать на встречу с собственным «идеал-Я». Рои незаметных микро-стимулов мягко охватывают тело, подключаясь к удаленному управлению движениями мускулов и взгляда. Они не стремятся захватить Эго-эффект целиком; слабые сигналы работают над тонкой настройкой восприятия. Делают они это не в интересах какой-либо закулисы, а просто потому, что могут. С их помощью Сенсориум управляет аффективностью мыслящих тел: электрохимическая активность мириад мозгов пульсирует в ритме воспринимаемых сигналов, с пиками на пэк-шотах и панч-лайнах. К отношениям чисел сводится не только грамматика множеств, но и метафизика платформ. Ее основа — принцип счета, вера в непобедимую регулярность числового ряда.
Если существовать значит быть значением переменной в формуле, то право на жизнь того, что не сводится к числам, — сомнительно. В обществе массового потребления числа управляют не только производством и потреблением, но и распределением чувств, аффектами, настроениями и поступками. Без чисел не выжить. Откуда идет их власть? Не от природы и не от культуры, а от Ничто. Для построения числового ряда достаточно пустоты и возможности дать ей имя, то есть языка. Из этих двух начальных условий математика и конструирует числа, сначала натуральные, затем все остальные. В строгом смысле, числа состоят из Ничто и его имен, упорядоченных процедурой следования: бесконечные хороводы призраков управляют планетарным замком растущей Техносферы с ее обширными психо-политическими и соматическими угодьями.
Виртуальное проникает в повседневность через множество порталов и пор. Машины интерпретации работают все быстрее, наполняя настоящее ожиданиями, предсказаниями и другими тенями будущего. Настоящее, в котором каждый шаг чреват все новыми топ-списками прогнозов и шорт-листами сценариев, становится безвыходным. Поэтому Эго-эффектам кажется, что действие возможно только как мем — простое, быстрое и заразительное. Административно-информационный комплекс подспудно форматирует их опыт нескончаемыми сериями маленьких ограничений и деприваций. Не отфильтрованные энергии беспомощны против корпоративной архитектуры коммуникаций. Завороженные экранами Эго-эффекты стараются не покидать свои коконы с их эластичными лабиринтами образов и нарративов. Чем больше разворачивают себя виртуальные орнаменты из оттенков эйфории, страха и выгорания, тем сложнее им скрывать тиранию чисел.